 Интервью с о. Рафалом Ченжковским ОР О. Рафал Ченжковский родился в 1976 г., вечные обеты принёс в 2004 г., рукоположен в священники в 2005 г., служит викарием в приходе св. Екатерины Александрийской в Санкт-Петербурге, окормляемом отцами-доминиканцами. Отец Рафал, с момента вашего приезда в Россию прошло уже три года, но вы ещё не рассказывали о своей семье… Я вырос в большой семье. Нас четверо братьев и одна сестра. Старший брат родился на полтора года раньше меня, у него жена и ребёнок. Сестра младше меня на три года. Она замужем, у неё трое детей. Младшим братьям двенадцать и девятнадцать. Они родились, когда я был уже взрослым. А самый младший брат родился через неделю после свадьбы старшего. Между старшим и младшим больше двадцати лет разницы. Большая семья помогала мне, давала силы идти вперёд, стала для меня первой общиной. Младшие братья были намного моложе меня, и мне надо было менять им пелёнки, сидеть с ними, воспитывать их. Магистр Доминиканского Ордена недавно написал письмо Ордену, в котором рассказал, что у него тоже большая семья, которая для него была подготовкой к жизни в общине. Ты уже готов к тому, что рядом есть люди, которые нуждаются в твоей помощи, поддержке, которые любят тебя просто потому, что ты есть. Потом это очень пригождается.
Что же такое община? Община, неважно, монастырь это или семья, – это, прежде всего, служение. Я настолько хороший член общины, насколько отдаю самого себя, свою любовь, то, кем я есть. Насколько я общаюсь с другими, настолько я обретаю себя. Как семья отнеслась к вашему уходу в монастырь? Старшему брату это непонятно до сих пор. Он всё ждёт, когда я сниму хабит* и вернусь к «нормальной» жизни… Но для меня важнее всего, что сказали родители, вернее, отец: «Если ты думаешь, что это для тебя важнее всего, мы принимаем твой выбор, и счастливы, что ты нашёл свой путь». Родители именно так и относятся к моему монашеству. Конечно, по-человечески им трудно принять, что любимый сын далеко от них. У них ещё немного средневековые представления о монастыре: затвор, нельзя выходить, нельзя ни с кем общаться, полная изоляция от мира. Хотя за прошедшие годы картина изменилась, я вижу, как изменились родители. Мама стала верующим человеком, а прежде она просто ходила в церковь. Она стала молиться, конечно, прежде всего, обо мне. И так мы поддерживаем друг друга. Это тоже община, в каком-то смысле… Что для них значит быть родителями священника, они говорили вам об этом?  Конечно, в каком-то смысле они гордятся. Они могут сказать: «Наш сын – священник». Тогда все будут смотреть на них с удивлением: «Неужели это возможно?» или с восхищением: «Значит, святой человек». У нас в деревне священниками стали только двое: я пошёл к доминиканцем, а другой парень уже после меня стал епархиальным священником. Его мама теперь воспитывает всех в деревне, потому что её сын – священник. Она приходит в магазин и говорит алкоголикам: «Как вы можете, как вам не стыдно?» Ругает продавца, как, мол, ему не стыдно продавать пьяницам водку. Чувствует себя ответственной за всю деревню. А всем это уже надело. А моя мама пытается просто жить, жить тем, что предлагает ей вера. Она не превозносится из-за того, что её сын – священник. Она просто старается своей жизнью показать, что для неё это важно. На встречах родителей сейчас как раз обсуждается вопрос о служении мирян. С одной стороны, мы все призваны к проповеди, а с другой, как она должна выглядеть, если мы – миряне? Проповедь проистекает из любви, из встречи с Богом. Я встретился с Богом, знаю Его, люблю, и, значит, могу проповедовать любящего Бога. Если этой любви нет, нет этой мотивации, тогда очень трудно – получается пустое нравоучение, не имеющее ничего общего с христианством. Если я буду говорить на работе: «Покайтесь и веруйте в Евангелие», эти слова ничего не дадут, более того, меня выгонят с работы или увезут в психбольницу. Как же мирянам говорить о Боге? Своей жизнью: я не подчиняюсь всему тому, что вокруг, что с христианской точки зрения, неприемлемо. Например, все крадут или думают: «чтобы хорошо жить, надо брать взятки». Все лгут и игнорируют правду. А я могу сказать: «я не буду так поступать, потому что это ни к чему хорошему не приведёт». И этим я уже проповедую. Если словом проповедовать не получается, нужно жить по заповедям. Если мы живём честно, люди просто подумают: «Какие они честные!» И всё. Не хватает ещё какого-то шага, объяснения, почему мы стараемся быть честными, иначе люди не догадаются, что за всем этим стоит Бог. Жить честно – уже проповедь. Если коллеге интересно, он спросит, почему мы так поступаем. А если нет, сколько бы мы ни говорили о Христе, он не услышит, потому что для него это не важно. Сначала в сердце появляется вопрос: почему человек так поступает, что у него за принципы, почему так? То же относится к жизни доминиканцев. Наша проповедь заключается не только в том, что мы каждый день обращаемся к людям с амвона. Наша первая проповедь – жизнь в общине. То, что мы собираемся, общаемся друг с другом, вместе молимся, вместе проводим капитул. Раз уж зашёл разговор о доминиканцах, расскажите о вашей юности и о том, как вы попали в Орден. Я родился в деревне в ста двадцати километрах от Варшавы. Этот район больше всего пострадал от коммунизма. Там не было ничего, кроме колхозов. В деревне трёхэтажные блочные дома, поэтому она выглядит как городской посёлок. Сейчас там ни у кого нет работы, все пьют. Мой папа работает в Варшаве. Мы слышали, что он – тракторист? Мой папа не только тракторист, он владеет многими профессиями: слесарь, кочегар, механик, сварщик. Мне тоже довелось работать кочегаром целый год после окончания школы. Я окончил экономический лицей и получил диплом бухгалтера. Потом я решил, что хочу пойти в армию и стать профессиональным военным. Хотел быть интендантом, прошёл обследования, тесты, меня признали годным, а потом сказали, что, к сожалению, в этом году меня не примут. Поскольку мне не было восемнадцати, я мог подождать ещё год и решил поступить в экономическую академию в Познани. Но туда меня не приняли. Но я всё равно хотел учиться и пошёл на заочное отделение философского факультета, и пока учился, работал: год кочегаром и год в торговле. У меня в голове всё перевернулось, когда я начал изучать философию на первом курсе. Я сомневался во всём, даже в том, что я существую. В какой-то момент я увлёкся философией солипсиста Беркли и начал искать основу, которая даст мне возможность существовать, но нашёл её в Церкви. А до этого вы ходили в церковь? Ходил. Но когда был подростком, и у меня был выбор: в церковь или за грибами, шёл за грибами. «Церковь никуда не убежит». Что бы вы сегодня сказали тогдашнему подростку? Подумай о смысле твоей жизни. Это самый важный вопрос. Смысл жизни даёт Бог. Он и есть смысл моей жизни. На философском факультете я понял, что Бог – моя единственная опора. Он даёт мне уверенность во всём, в том числе уверенность в себе самом. Я стал сознательно ходить в церковь, участвовать в её жизни, зная, что это моё. После второго курса я принял решение пойти в монастырь, осознал, что для меня это единственный образ жизни. Но сначала мне надо было закончить учёбу. После третьего курса я вместе с младшим братом Себастьяном поехал в Лихень, в санктуариум Божией Матери. Стоя перед базиликой, я испытал то, что Кант говорил о восторге, чувстве, которое мы не часто испытываем, но которое может внезапно охватить нас: ощущение чего-то величественного, необъятного, потрясающего. Тогда я решил: иду в монастырь. Прямо сейчас… Был ли вопрос, в монастырь или в семинарию? Я никогда не хотел быть одиноким священником на приходе. Для меня всегда очень важной была община. Я пришёл в монастырь ради  жизни в общине и хотел радикализма, стремился отдать себя полностью. И действительно отдал себя, хотя до монастыря не видел ни одного монаха и плохо представлял себе, что это такое, но твёрдо знал, что хочу в монастырь. Сначала я пошёл в конгрегацию мариан, и это был очень хороший опыт. Там я начал новициат**. Это был потрясающий год, который помог созреть по-человечески, узнать самого себя, понять, чего я жду от жизни, что для меня значит Бог. По мере того, как я узнавал, кто такой Бог, я узнавал себя. И узнавая себя, я познавал Бога. Это происходило прямо пропорционально. У мариан было много до сих важных для меня людей, например, мой друг, который служит в Белоруссии. Но я понял, что мариане – не мой путь. Я знал, что моя цель – монашество, но не в этой конгрегации. Я хотел чего-то более радикального и пошёл к доминиканцам, хотя знал только одного доминиканца. Кто же был тем единственным доминиканцем? Св. Фома Аквинский. Я занимался философией, готовил рефераты по философии св. Фомы, сдавал экзамен по теме отношения к человеку в работах Августина и Фомы, но не знал, что Фома – доминиканец. Как же вы попали в доминиканский монастырь? Мы с другом стали смотреть справочник монашеских конгрегаций. Я уже знал, что меня привлекает. Во-первых, красивый хабит. Во-вторых, Фома Аквинский оказывается доминиканец. Читаю дальше: они придают большое значение знаниям, интеллектуальному развитию, это было важно и для меня. Потом я прочитал больше про доминиканскую жизнь, и всё, что узнавал, привлекало меня. А что именно? Интеллектуальная жизнь, дисциплина, предписанная монастырским уставом, тишина, хабит, клаузура… Это то, что помогает жить в монастыре. Литургия тоже была тем, ради чего я шёл к доминиканцам. Я прочитал книжку и пошёл к ответственному за новициат у мариан сообщить, что я ухожу. В ответ он сказал мне: «Тогда собирай вещи и уезжай прямо сейчас». Я был в замешательстве: я даже не позвонил доминиканцам и не знаю, примут ли они меня. Это и есть радикальный подход. Если ты – для Бога, нужно отречься от всего, не нужно знать, что будет завтра, примут тебя или нет. Бог говорит: «Ты хочешь это сделать, потому что Я хочу этого от тебя». Сейчас я понимаю: хорошо, что мариане не стали удерживать меня. Для меня это был знак, что Бог позаботился обо мне. Я поехал в Варшаву, в главный монастырь доминиканцев, и меня, по сути, выставили за дверь. А вдогонку сказали, что если уж я так хочу, могу позвонить в монастырь в Познани. Я был в крайнем унынии. Пошёл к храму паулинов, сел на ступеньки со всеми своими сумками: ну и что теперь? Что мне делать дальше?.. Пришлось ехать домой. Наутро я позвонил в Познань. Там мне сказали перезвонить через какое-то время. Через неделю мне сказали: «Ну ладно, приезжай». В конце концов, меня приняли. У вас были какие-то свои представления о доминиканцах, хотя бы основанные на прочитанном. Насколько это было похоже на то, что вы увидели? Я не разочаровался. Может быть, это звучит пафосно, но я нашёл всё, что искал. Красивая литургия помогает молиться, поддерживает в духовном стремлении. Интеллектуальная жизнь: уже в новициате нам давали много знаний. В Познани есть хорошая библиотека, но читают не все. Мне случалось читать книги XIX века, которые до меня никто не открывал, и мне приходилось разрезать страницы. Я чувствовал себя первооткрывателем и был на седьмом небе. Новициат у мариан помог мне созреть как личности, а у доминиканцев он был временем духовного созревания. Что для вас священство, что-то вроде бонуса к монашеству?  Это очень важное служение. Это не добавка, а то, что изменило многое в моей жизни. Становясь священником, не перестаёшь быть человеком, мужчиной. Но священство помогает ещё больше соединиться со Христом. Совершая Таинства, действуешь in persona Christi. На тебя возложена страшная ответственность: ты берёшь Тело и Кровь Христа в руки. Если кто-то даёт нам свою вещь и просит сохранить её, это уже важно и значительно, а здесь ты получаешь Тело и Кровь Самого Христа. Когда задумываешься об этом, руки трясутся. А ответственность за людей, которых Бог посылает! Это заставляет совершенствоваться самому, стараться расти духовно, потому что без этого не сможешь ничего дать. Contemplare et contemplata aliis tradere. Человек становится чем-то похожим на трубу, по которой течёт вода: мы – орудие в руках Бога, через нас дарящего Свои дары. Мы даём не от себя, не своими заслугами. Конечно, и себе что-то перепадает, пустым не остаёшься. Есть ли такой священник, который служит для вас абсолютным авторитетом? Есть один священник, который служит мне авторитетом. Я наблюдал за ним, брал с него пример. То, что он говорит, – правило для меня, потому что я знаю, это не просто красивые слова, за его словами стоит жизнь, молитва, опыт. Я знаю, каким священником был Доминик, и это потрясающе. Сейчас я открываю его заново. Меня очень задевает вопрос, который он задаёт: что будет с грешниками? Насколько мне важно помочь спастись хоть некоторым? Какова была бы проповедь Доминика сегодня? Может быть, он работал бы в Интернете или ходил бы по улицам. Он использовал бы все возможные средства. В разных частях света проповедь выглядит по-разному. Везде надо по-разному делать акценты. На что же надо делать акцент в России? По-моему, в России надо прежде всего учить ответственности и верности. Если я беру на себя ответственность, я несу её до конца, какими бы ни были последствия. Я имею в виду церковную жизнь и брак. Если я говорю Богу «да», я остаюсь верным. Если я говорю супругу «да», я остаюсь верным. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, что будет со мной, но я надеюсь, что всё будет хорошо. Наперекор тому, что творится вокруг, я хочу быть верным до конца. Так и в монашеских обетах: я не знаю, каким человеком я буду через год после принесения вечных обетов, но всё равно я доверяю Богу. …Св. Урсула Ледуховская говорила: «Будь апостолом улыбки». Достаточно в метро улыбнуться, и три-четыре человека улыбнутся в ответ. Это уже хорошо. А когда нас будет двадцать, остальные сто задумаются, почему мы улыбаемся. Но надо, чтобы это была не пустая улыбка, а за ней стояла бы радость Христа. _____________________________________________________________________________ *хабит – монашеская ряса **новициат – период испытания, подготовки к принесению обетов Беседовала Юлия Иванова Интервью и фотографии опубликованы на сайте прихода св. Екатерины Александрийской в Санкт-Петербурге catherine.spb.ru |
